«...газетная работа, журнальная работа и работа писателя - разные вещи. Это не только разные уровни - это разные миры, и ничего нет вреднее для писателя, ничего нет противоположней, чем газетная, журнальная работа. Газетная школа не только не нужна писателю, - она вредна. Лучше писателю служить продавцом в магазине, чем работать в газете.
Писатель - судья времени. Газетчик, журналист - только подручный политиков



Варлам Шаламов. Антироман «ВИШЕРА»

Смерть и свобода «красного человека»

Эдуард Биров, журналист

Нобелевскую лекцию Светланы Алексиевич надо изучать в университетах и разбирать на цитаты. Как уникальный пример русскоязычной писательницы, сорок лет вслушивавшейся в голоса русских людей постсоветского времени и ничего не понявшей ни о России, ни о времени. Ощущение, будто это говорит свалившийся с неба инопланетянин, еще ничего не повидавший, но уже ставший мизантропом. Этот наблюдатель порой даже подмечает что-то важное и точное, но совершенно не понимает сути подслушанного, трактуя поверхностно и с ложным трагизмом.

«Нам предлагают стыдиться и каяться, каяться и стыдиться – за то, что позволили себе быть сильными»

Вот с разочарованием и осуждением произносится: «Я жила в стране, где нас с детства учили умирать. Учили смерти. Нам говорили, что человек существует, чтобы отдать себя, чтобы сгореть, чтобы пожертвовать собой. Учили любить человека с ружьем. Если бы я выросла в другой стране, то я бы не смогла пройти этот путь. Зло беспощадно, к нему нужно иметь прививку. Но мы выросли среди палачей и жертв. Пусть наши родители жили в страхе и не все нам рассказывали, а чаще ничего не рассказывали, но сам воздух нашей жизни был отравлен этим. Зло все время подглядывало за нами».

Дело даже не в чрезмерном преувеличении и нагнетании безысходности, а в том, что совершенно превратно понимается тема смерти в русском сознании. Ставится в упрек то, что на самом деле является одной из главных ценностей русской культуры – желание и готовность «отдать себя, сгореть, пожертвовать собой» во благо ближнего или ради отстаивания идеала. То, что выражается формулами «за други своя» и «смертию смерть поправ».

Не бессмысленный фанатизм, как представляется это Алексиевич, а осознанное отсутствие страха перед смертью как переходом в другой мир, отношение к бренности бытия как к чему-то далеко не самому важному. Советский человек при всем своем внешнем атеизме оставался в таких принципиальных вещах – отношение к смерти, готовность легко идти на нее ради великих целей – глубоко православным. Бескорыстная и не понятная примитивной логике жертвенность воспета многими русскими классиками.

Но Алексиевич это пугает, она видит в этом чуть ли не садомазохизм: одни убивают, другие живут в страхе – и все готовы умереть. Ее мир предельно примитивен: в нем есть только палачи и жертвы, и больше никого, никаких полутонов. Она говорит о советском времени, но подразумевается вся русская жизнь. Отправь ее в эпоху Ивана Грозного, Петра Великого или Александра II, она везде увидит ту же картину – палачи и жертвы, страх и ненависть, и сплошные страдания.

Собственно, весь пафос ее нобелевской речи о том, что «красный» человек остался, он продолжается». «Красный» – это обозначение советского гражданина, она признается, что стесняется употребить «совок»: все-таки отец и все родные оттуда. Но презрение читается и в этом слове, будто бы постыдном. Хотя на Руси, и это хорошо известно, слово «красный» употреблялось в значении «красивый», и им называли непременно что-то хорошее.

Алексиевич даже вроде бы сострадает этому «красному» «маленькому человеку» – расспрашивает его, выворачивает ему душу, тщательно записывает. Но из ее же комментариев к записанным голосам видно, что это сострадание какое-то внешнее, без искреннего соучастия, как к обделенному судьбою рабу.

Вся русская жизнь 20-го века для нее рабство. «Рабы утопии» – так называет она своего отца, убежденного коммуниста, и миллионы людей того времени, даже коммунистами и не бывших.

Но в чем же заключалось их рабство? Чем они провинились перед лауреатом Нобелевской премии? Лауреат отвечает: «Беру на себя смелость сказать, что мы упустили свой шанс, который у нас был в 90-е годы. На вопрос: какой должна быть страна – сильной или достойной, где людям хорошо жить, выбрали первый – сильной. «Красный» человек так и не смог войти в то царство свободы, о которой мечтал на кухне. Россию разделили без него, он остался ни с чем. Униженный и обворованный. Агрессивный и опасный».

Царством свободы в 90-е годы называли западный мир. Получается, что мы, русские, продолжаем оставаться «красными рабами», потому что не использовали шанс присоединиться к цивилизованным странам, «где людям хорошо жить», и по-прежнему предпочитаем слишком легко умирать ради каких-то непонятных идей. «Хорошо жить» приравнивается к свободе, а свобода понимается как умение не жертвовать собой. И это просто вопиющее непонимание собственного народа и его идеалов. В русской культуре т. н. хорошая достойная жизнь, а проще говоря, мещанство, всегда подвергалась презрительной критике, а способность к жертвенному служению ставилась в пример.

Более того, именно такое отношение к жизни и смерти воспринималось как свобода. Человек, жертвовавший личными интересами ради общих, признавался по-настоящему свободной личностью. И ровно наоборот – человек, страна, цивилизация, поступающая определенным образом исключительно ради своих шкурных интересов, воспринималась русскими как греховная и рабская натура. Нравственность и следование идеалам для русского человека есть проявление силы и свободы, потому как только истинно свободная и духовно сильная личность способна преодолеть корысть и совершить поступок ради другого.

Иван Аксаков писал: «Вне нравственной, неполитической силы того неполитического явления, которое мы называем обществом – бессильна сила политических учреждений; вне свободы нравственной, неполитической, вне свободы духовной общественной жизни – нет истинной свободы, ничтожна всякая политическая свобода». Поступать нравственно – вот что такое быть свободным, а не «жить хорошо», как в «цивилизованном мире».

В нобелевской речи Алексиевич много приведено высказываний очевидцев о войнах и катастрофах – о Великой Отечественной, об Афганской, о Чернобыле. Военные действия, как ранее – смерть, преподнесены как нечто бессмысленное и бесцельное. В них все воюющие, с какой бы стороны фронта ни находились, равно пострадавшие, жертвы кровавого Молоха.

И ведь речь не только об Афгане, но и о боях в 1941–1945 годах: «Это была война, которую я не знала. Женская война. Не о героях. Не о том, как одни люди героически убивали других людей. Запомнилось женское причитание: «Идешь после боя по полю. А они лежат ... Все молодые, такие красивые. Лежат и в небо смотрят. И тех и других жалко».

Под женским взглядом на войну, которому действительно Богом дано умение сострадать всем, преподносится нечто такое, что не сразу уловишь. «И тех и других жалко» – то есть в равной степени жалко и завоевателя, и того, кто защищает свою землю, невинных детей и стариков. Фактически исподволь происходит приравнивание агрессора и жертвы, снятие вины с того, кто поднял оружие и пришел к нам с мечом.

Да, действительно, убийство есть грех, чем бы оно ни было вызвано. Но есть же разница между тем, кто пошел на убийство первым, и тем, кто сделал это в ответ, обороняясь от агрессии? Нет, говорит нам Алексиевич, эта разница нивелирована женским взглядом: сказано же ж, «и тех и других жалко». И какая разница, кто из них кто – все молодые, красивые, ничего не понимающие, бессмысленно брошенные в окопы...

При этом тот же женский взгляд Алексиевич в Афганской войне различает степень вины воевавших сторон и стыдится исключительно за русских, которые убивали «Градами» афганских детей. Равно как и в Донбассе виноваты русские, и в Сирии русские самолеты бомбят не ИГИЛ, а саму Сирию. Избирательный такой женский взгляд, нечего сказать.

Нам предлагают стыдиться и каяться, каяться и стыдиться – за то, что позволили себе быть сильными и взять оружие для защиты своей земли. Алексиевич так и говорит, что каждая война для нее становилась этапом освобождения, выдавливания из себя раба. Она вот перестала быть «красной» и приобщилась к царству свободы, а все мы остались рабами и «красными». Покойная Новодворская аплодирует свежеиспеченному нобелевскому лауреату.

И напоследок еще одна ее цитата: «Наш главный капитал – страдание. Не нефть, не газ – страдание. Это единственное, что мы постоянно добываем. Все время ищу ответ: почему наши страдания не конвертируются в свободу? Неужели они напрасные?»

Что ж, попытаюсь избавить Светлану Александровну от затянувшихся поисков. Дело в том, что русское страдание никогда не конвертируется в западную свободу, не тот химический состав. А вот сама западная свобода зиждется исключительно на страданиях и крови других народов, которые все время почему-то недостаточно свободны и цивилизованны для «светоча демократии».

И я, в свою очередь, все время ищу ответ: почему так происходит? Неужели усилия Запада напрасны?




Откровенная, наглая и неприкрытая ложь

Антон Крылов. 11 декабря 2015

  Я не читал ни «документальные» книги Алексиевич, ни ее нобелевскую речь. Мне хватило трех абзацев из каталонской газеты, чтобы понять – она врет. А если Алексиевич врет в малозначительном интервью – значит, она врет и в остальном.

«Опять статья про Алексиевич! – возмутится читатель. – Сколько можно уже писать про эту бесталанную русофобку!» Или, если из морального мазохизма этот текст вдруг решит почитать поклонник Алексиевич, то его первой мыслью, соответственно, будет: «Ну когда уже тупым ватникам надоест лить грязь на современного классика, последнюю совесть нации!».

Признаюсь и тем и другим – я до вчерашнего дня вообще не собирался что-либо писать про госпожу Алексиевич, потому что на момент вручения ей Нобелевской премии полностью забыл о существовании такого человека. В конце 80-х я, как и большинство интересовавшихся политикой подростков, читал журнал «Огонек» и, безусловно, должен был что-то слышать об этом авторе. Но забыл. И фразу «У войны не женское лицо» привык слышать от Егора Летова, а не видеть на книжной полке.

Решение Нобелевского комитета почему-то не вызвало желания ознакомиться с творчеством Алексиевич – так же как с произведениями китайца Мо Яня. И знание о том, что Марио Варгас Льоса или Иосиф Бродский являются нобелевскими лауреатами, не заставляет перечитывать этих авторов чаще или реже.

Но, разумеется, все понимают, что к человеку с Нобелевской премией, за какие бы заслуги он ее ни получил, будут прислушиваться больше, чем к гражданину без оной.

В конце ноября Алексиевич дала обширное интервью барселонскому таблоиду La Vanguardia. На сайте «Инопресса» были опубликованы выдержки: «Путин создает православный халифат», «Лукашенко – абсолютный монарх», «большевики оставили после себя лужи крови». Ничего нового или необычного.

Редакторы «Инопрессы» предусмотрительно вырезали пассаж, где лауреат рассказывает о своей «недавней поездке в Москву». Я, признаться, увидев в «Фейсбуке»перевод, сперва решил, что это фейк, клевета на лауреатку. Нашел первоисточник, сверил текст. Цитирую:

«Совсем недавно я была в Москве и решила сходить в храм на службу. Вижу возле собора большое количество полицейских, бойцов подразделений по борьбе с беспорядками, много народу. Думаю, что-то случилось: нападение или еще что-то такое. Но мне говорят: «Нет, сеньора, мы собрались помолиться во славу русского ядерного оружия». Представляете? Помолиться за русское ядерное оружие! Полиция, политики и военные! Это отвратительно!

На другой день сажусь в такси, водитель меня спрашивает, православная ли я. «Нет», - отвечаю. «Тогда извините, вам придется освободить машину, поскольку это православное такси, и мы обслуживаем исключительно православных».

Вечером пошла в театр – и вижу группу казаков с нагайками, требующих отменить спектакль по Набокову. И это я говорю всего о нескольких днях в Москве. Вы понимаете – красный человек жив! Мы должны от него избавиться!»

Первое ощущение, что автор бредит. Но ради интереса я решил проверить, вдруг и впрямь в некоторые такси перестали сажать без прочтения «Символа веры», возле театров дежурят казаки, а в храмах вместо икон – ядерные ракеты?

И вот что выяснилось. Действительно, в 2012 году в Санкт-Петербурге какие-то казаки требовали отменить спектакль «Лолита», правда, не в театре, а в музее. Больше ни одного похожего случая не было.

А в 2010 году оператор позиционирующей себя православной службы такси «Московская тройка» действительно отказался принимать заказ у ведущего радио «Серебряный дождь», который, имитируя кавказский акцент, просил забрать его от мечети. После этого руководство «Московской тройки»публично извинилось за «грубое нарушение принципов работы службы» и объявило об увольнении оператора. И снова никаких зафиксированных поисковиками рецидивов.

Наконец, ни одного упоминания о молебне во славу именно ядерного оружия найти не удалось, а вот молебны просто «во славу русского оружия» проводятся регулярно на протяжении последних сотен лет во многих городах России. Единственное, что более-менее похоже на описанное Алексиевич, – это состоявшийся в 2007 году в храме Христа Спасителямолебен и концерт в честь 60-летия ядерного оружейного комплекса России. Опять-таки других мероприятий подобного рода не нашлось.

То есть вы поняли. Все три события имели место. Но они происходили с разницей в несколько лет, в разных городах, не так, как это рассказано, и совсем не с Алексиевич! «Несколько дней в Москве», за которые якобы это все с ней случилось, – откровенная, наглая и неприкрытая ложь.

Для наглядности приведу пример, как бы выглядел рассказ Алексиевич о посещении Америки.

«На днях я была в Нью-Йорке и решила посетить их знаменитые башни-близнецы. Стою на смотровой площадке и вижу, как в соседнюю башню врезается самолет. Только успела спуститься – как самолет врезается ту башню, на которой я только что была. Представляете? На следующий день участвовала в марафоне, как вдруг взрыв, кровь, оторванные ноги. Это отвратительно! Вечером, чтобы развеяться, пошла в театр, подходит мужчина со странной прической, представляется Дональдом и спрашивает, не мусульманка ли я. Ответила, что мусульманка, и тут меня скрутили и выслали из США. Рабовладелец жив, и мы должны от него избавиться!»

Или представьте рассказ о том, как Алексиевич «на днях» посещала Францию и была свидетелем того, как утром расстреляли «Шарли Эбдо», вечером – «Батаклан», а потом ее не пустили в кафе, потому что она еврейка (в бельгийском франкофонном Льеже владелец кафе в прошлом году вывесил объявлениео том, что собак там приветствуют, а евреев – нет). Вывод – антисемит жив!

В последних двух случаях отдел фактчекинга La Vanguardia вряд ли пропустил бы интервью за явной ложью, или сопроводил бы редакционным комментарием про богатую фантазию писательницы. Потому что про теракты в США и Франции все слышали и помнят, когда они происходили. А про события в zagadochnaya Rossiya кто ж знает, что тут у нас в тайге среди медведей на самом деле творится.

Если кто-то из читателей хорошо владеет испанским или каталанским, то может попробовать написать в редакцию, что нобелевская лауреатка их обманула. Даже интересно, что ответят, если ответят.

Я не читал ни «документальные» книги Алексиевич, ни ее нобелевскую речь. Мне хватило трех абзацев из каталонской газеты, чтобы понять – она врет. Для того, чтобы понять, что рыба протухла – не надо есть её целиком, достаточно понюхать жабры. Если Алексиевич врет в малозначительном интервью – значит, она врет и в остальном.

И остается только процитировать Козьму Пруткова, который не получал никаких премий и вообще не существовал, но уже третий век остается одним из гениальнейших русских писателей.

Единожды солгавши, кто тебе поверит